rezoner

Весь день в прекрасном настроении, даже иногда вдруг думаю - а что это я? - и тут же вспоминаю: это же после вчерашнего представления!

"Золушка"
Музыкальная сказка для взрослых
в формате авторского чтения по ролям
с пением песен и незначительными танцами
Либретто и стихи Дмитрия Быкова
Музыка Алексея Иващенко

То есть, конечно, мы ожидали, что это будет хорошо. Но такого праздника ожидать было бы по крайней мере чрезмерно.

Все мы знаем, что Дима Быков - талантливый автор, а Лёша Иващенко - прекрасный музыкант. И что оба они, когда загораются, фонтанируют идеями, вопросами и решениями. И вот они объединились и сделали этот великолепный спектакль. Как мы поняли, всё было написано с необыкновенным вдохновением, стихи и мелодии просто рождались как будто сами. Вспомнился рассказ Юлия Кима, друга обоих авторов, как ему заказали несколько куплетов на тему «Безразмерное танго», и он сочинил этих куплетов за пару дней штук тридцать или сорок, и еле себя остановил. Это то, чему можно и нужно завидовать, и "Золушка" - прекрасный образец такого вдохновения.
Спектакль идет в концертном формате: трое актеров, трое музыкантов и авторы на сцене (и еще ребенок Шервуд в роли пажа и собака Бета с монологом). Без особых декораций, только используются проекции на задник. Актеры играют прекрасно - им же надо мгновенно переключаться на очень разные роли, и делают они это безупречно. Хотя и жаловались, что не было времени как следует отрепетировать, но профессионализм виден невооруженным взглядом - то есть не виден вообще, как и должно быть у мастеров. Всё естественно и без швов.

Сюжет сказки переосмыслен, и вполне содержательно. Это становится особенно понятно во втором акте, когда приближается кульминация. Но - тут надо с удовольствием отдать должное Быкову - действие не затягивается ни на минуту, темп выверен безупречно.

Использованы три мелодии других авторов: Нино Рота («Speak softly love…»), Ян Френкель («Погоня») и «Дубинушка». Все три этих вставки оказываются чрезвычайно уместными, и зал встречал их с восторгом. Может быть, потому, что это было напоминание: друзья, конечно, это немножко капустник, признаемся. Но ведь и сюжет заимствован, так что всё оказывается на месте (хотя уважаемый критик Ирина Петровская-Мишина считает эти вставки неправильными 🙂 ).

Вот участники действия, кроме авторов:

Артем Лысков, Маша Иващенко, Татьяна Колосова – блестящие профессиональные актёры, несмотря на молодость, с большим опытом в мюзиклах.
Музыканты: Марина Макарова, клавиши, Александра Могилевич, ударные, Дмитрий Ищенко, бас. Звучало как полномерный оркестр.

Спасибо, ребята, за такую радость!

Скоро будет еще одно представление, в Бруклине («Oceana»), 20 декабря. Не пропустите, нью-йоркцы.

Драгоценный наш Дмитрий Львович Быков подарил мне свою книжку «Дуга», которая вышла в издательстве «Freedom letters». Я прочитал ее, не сразу, потому что это, честно говоря, трудное чтение. Собственно, автор об этом предупреждает в предисловии: «Пожелать читателю приятного чтения автор никак не может, а потому желает здоровья».

Вкратце, это сиквел к «Далекой Радуге», самой грустной, наверное, из книг Стругацких. Горбовский остался жив, как и большинство, видимо, из оставшихся на Радуге обитателей. Но они прошли через Волну, и это всё изменило в этих выживших.

Как выясняется, не только в них, а вообще в человечестве.

Автор очень убедительно показывает, что история человечества после этого, казалось бы, локального эпизода не просто переменилась, а сломалась катастрофически. И выглядит так, что навсегда. И это не только посттравматический синдром выживших, это полное переосмысление самых, казалось бы, базовых постулатов человеческой истории. На наших глазах рушится всё – понимание смысла история, вектора развития человечества, отношений между самыми близкими людьми, например, родителями и детьми. Всё подвергается жестокому переосмыслению, которого никто не хочет, а деваться некуда.

Дочитав до конца, я вернулся к предисловию, потому что хотелось услышать, а что же автор хочет добавить к своему сочинению. И я прочитал следующее: «Финальное четверостишие, в котором я заменил одно слово, было впервые опубликовано в детском календаре на 1942 год. Это первое стихотворение, которое моя пятилетняя мать выучила наизусть».

Я перечитал стихотворение. Да, мне не показалось. Это книга о том, что происходит сейчас, на наших глазах, и что изменило навсегда нашу жизнь и оптику нашего взгляда.

Вот это четверостишие:

Ты каждый раз, ложась в постель,
Смотри во тьму окна
И помни, что метет метель
И что идет Волна.

P.S. Не то же ли самое ощущали прозорливые люди после конца Первой Мировой?

Не помню, по какой цепочке ассоциаций, но открыл я книжку "Тимур и его команда". Прочитал пока едва четверть. Ну ведь гений же писал, прочь сомненья!

P.S. Дочитал до конца. Сильное потрясение, честное слово. Я бы хотел уметь так писать.

Вот я подумал: какая строчка из Щербакова лучше всего описывает нашу нынешнюю жизнь?

Задумался, а тут как раз случайно у Синявского прочитал строку из Пушкина: "И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет". Погоди, сказал я себе, а где же Щербаков это использовал? Мучался пять минут, потом залез в поисковик. Конечно, "До поезда ещё минута". Давно не вспоминал.

И вот там-то я и увидел эту самую современную строчку:

"Куда ты от всего уедешь, когда оно со всех сторон?"

Может, кто лучше найдет?

Были два гения русского языка в ХХ веке - Маяковский и Набоков. Можно и других назвать, но эти-то - бесспорные.

И один человек их навсегда опозорил. Кто это?

Ответы пока заскриню.


P.S. Не имеет отношения к этому посту, просто назвать других, по моему мнению: Платонов, Высоцкий, Бродский, Сорокин.

После предисловия - первый же абзац:

"Увидев русских царедворцев при исполнении обязанностей, я тотчас поразился необычайной покорности, с какой они исполняют свою роль; они — своего рода сановные рабы. Но стоит монарху удалиться, как к ним возвращаются непринужденность жестов, уверенность манер, развязность тона, неприятно контрастирующие с полным самоотречением, какое они выказывали мгновение назад; одним словом, в поведении всей свиты цесаревича, как господ, так и слуг, видны привычки челяди. Здесь властвует не просто придворный этикет, подразумевающий соблюдение условленных приличий, уважение более к званиям, нежели к лицам, наконец, привычное распределение ролей — все то, что рождает скуку, а иной раз и навлекает насмешку; нет, здесь господствует бескорыстное и безотчетное раболепство, не исключающее гордыни; <...> Эта смесь надменности с низостью не понравилась мне и не внушила особенного расположения к стране, которую я собрался посетить."

В советское время проходили мы в школе "Историю одного города". Кажется, даже, предполагалось, что мы ее будем читать, и в школьных библиотеках стояло помногу экземпляров. Уже много после того я обратил внимание на один пассаж из бессмертного сочинения, и я до сих пор не могу понять: его вымарывали из школьных изданий, или вообще из всех? Или просто никто не обращал внимания? Вот он:

"В то время еще ничего не было достоверно известно ни о коммунистах, ни о социалистах, ни о так называемых нивелляторах вообще. Тем не менее нивелляторство существовало, и притом в самых обширных размерах. Были нивелляторы «хождения в струне», нивелляторы «бараньего рога», нивелляторы «ежовых рукавиц» и проч. и проч. Но никто не видел в этом ничего угрожающего обществу или подрывающего его основы. Казалось, что ежели человека, ради сравнения с сверстниками, лишают жизни, то хотя лично для него, быть может, особливого благополучия от сего не произойдет, но для сохранения общественной гармонии это полезно, и даже необходимо. Сами нивелляторы отнюдь не подозревали, что они — нивелляторы, а называли себя добрыми и благопопечительными устроителями, в мере усмотрения радеющими о счастии подчиненных и подвластных им лиц...
Такова была простота нравов того времени, что мы, свидетели эпохи позднейшей, с трудом можем перенестись даже воображением в те недавние времена, когда каждый эскадронный командир, не называя себя коммунистом, вменял себе, однако ж, за честь и обязанность быть оным от верхнего конца до нижнего.
Угрюм-Бурчеев принадлежал к числу самых фанатических нивелляторов этой школы"

Кто-нибудь замечал это в школьные годы?

Эта история началась около 1960-го года. Двое голливудских авторов, Ричард Мейбаум и Вольф Манковиц, задумали сценарий фильма о супергерое. Манковиц склонялся к тому, чтобы это была героиня – такое было время, когда женщины всё смелее выходили на авансцену. Особенно после Второй мировой войны, когда женщины взяли на себя тяжесть труда в промышленности.



Итак, Манковиц создал героиню, частного детектива, с огромным опытом, в том числе оперативной работы в самых рискованных условиях. Мейбаум сначала даже не возражал.
( Read more... )

В 1910 году Илья Григорьевич Эренбург со своими верными друзьями Пикассо и Модильяни, собрав последние франки и заняв, сколько можно, у таких же нищих друзей, отправились на юг, в Марсель – отмечать приход весны.

Не знаю точно, как они ехали, зайцами ли, или раскошелились на билеты третьего класса, но до Марселя они добрались. Поселились в самом бандитском районе, главное – за небольшие деньги. Пикассо, хорошо знакомый с городом, показывал им разные злачные места, ели они в самых дешевых забегаловках вкуснейшие блюда из морских гадов, и наслаждались солнцем и нежным ветром с моря.

В один из вечеров сидели трое друзей в кабаке и познакомились с настоящим морским волком. Он представился как «капитан», так его все и звали. Капитан понемногу хмелел, как, впрочем, и Модильяни с Пикассо. Эренбург, обладавший крепкой русской закалкой, держался.

Капитан, слегка расслабившись, рассказал Эренбургу о своей далекой и несчастной любви. Ругал местных шлюх: «О любви они лопочут, но они противны мне. Знаю девочку милее в дальней солнечной стране» - говорил он с пафосом. А потом поведал ему о девушке из японского города Нагасаки, которую он любил больше жизни, но какой-то англичанин взял и зарезал ее, не со зла, а под воздействием наркотиков. Всплакнув, он продолжал рассказывать, как хороша была его подруга, и какая у нее была маленькая грудь – в общем, совсем расклеился. В конце концов он распрощался и ушел, не забыв, однако, расплатиться. Больше его никто из честной компании не видел.

Немного позднее, уже дома, в Париже, Эренбург однажды проходил мимо дома, где жил тогда Модильяни, и решил заглянуть: а вдруг покормят обедом?
Модильяни, однако, работал. Он делал карандашые наброски молодой женщины, которую Эренбург сразу признал: Анна Ахматова, их знакомили на каком-то суаре.

– Я не помешаю?

– Нет, садись вон у окна – отвечал Модильяни, сосредоточенно глядя на мольберт. – Можешь Анне что-нибудь рассказать, мне нужно сделать этюд, где она слушает.

Эренбург сел на единственную трехногую табуретку, подумал секунду, и начал рассказывать историю про девушку из Нагасаки. Конечно, он добавил от себя всяческого драматизма и красивостей – ну а как иначе рассказывать историю красивой молодой женщине? Однако это явно был выстрел не в цель, судя по нежным и расслабленным взглядам, которыми обменивались Амедео и Анна.

Вскоре Эренбург распрощался деликатно, однако Анна Андреевна историю не забыла. Даже наоборот, она ей вполне запомнилась, и она ее рассказала, добавив еще деталей от себя, своей подруге и сверстнице, Вере Инбер, которая как раз оказалась в Париже.

Вера пришла в иррациональный восторг и попросила разрешения написать стихотворение на эту дивную тему. Конечно, Анна Андреевна разрешила.

Стихотворение было опубликовано и как-то быстро ушло в народ. Его переделывали, дополняли, в двадцатые сочинили к нему музыку, и оно стало безымянным. Мало кто знает даже автора текста, а уж историю про Эренбурга, Модильяни и Ахматову вообще не вспоминают.

Казалось бы, вот и вся история. Однако нет. Это только её открытая всем половина.

(продолжение следует)

Я в детстве никак не мог понять Тараса Бульбу, хотя и полагалось. Уж очень классик хорошо полячку описал. Что интересно, сам он женщин не жаловал. Или они его не жаловали? С другой стороны, конечно, убивать сына - дело давно известное, даже одобряемое в священных книгах.

С третьей стороны, Ондрий сначала не переметывался на сторону противника, а проводил гуманитарную акцию: снабжал мирное население продовольственной помощью. А как получилось, что он перешел на их сторону и стал воевать - я не помню. Что-то там произошло, не иначе.

С четвертой стороны, мне не совсем понятно, на основании каких таких законов Тарас застрелил Ондрия. Даже минимального трибунала не собрал. Я думаю, что, скорее всего, он боялся, что всплывет какая-нибудь информация про него самого. Например, о недонесении, или о финансовом участии.

Скорее всего, это была операция типа "Иран-контра": хлеб обменивали на евреев, а за последних получали деньги от сионистских организаций, которые переправляли их в Палестину. На деньги же закупали оружие и горилку. Поэтому я склонен предполагать, что тут торчат ослиные уши шинкарей. А шинкари-то тоже евреи были! Вот всё и выясняется: побоялся Тарас гнева товарищей по Сечи, и убил сына.

С пятой стороны, есть подозрение, что Ондрий вовсе не был сыном Тараса. Вспомните: братья были разными по внешнему облику. А Тарас частенько бывал в длительных командировках (кстати: поневоле задумаешься, каково происхождение слова "командировка"). Очевидно, мысль эта давно мучала Тараса; не заходил ли к его бабе какой шинкарь? И вот эта маниакальная подозрительность в конце концов привела к трагическому концу.

С шестой стороны, мне не совсем понятно, почему Ондрий вообще попал в руки Тарасу. Я думаю, что его гибели хотели и сами ляхи, поэтому они дали ему самого горячего коня. Но тогда непонятно: почему сначала они так стремились его переманить, что даже пожертвовали панночкой, судя по всему, не простым агентом?

Итак, нам известно, что Ондрий выполнил какую-то важную для ляхов функцию, после чего стал не нужен. Всё же и это не объясняет, почему его необходимо было после окончании операции убирать, причем таким изощренным способом. Можно же было как-то проще: грибами отравить, или заразить дурной болезнью.

Сейчас расскажу отгадку.

Я думаю, что, выдавая Ондрия, поляки стремились отвести подозрение от своего главного, глубоко замаскированного агента. По их расчетам, во-первых, козаки, узнав о гибели Ондрия, должны были поверить, что измена выкорчевана. Но не только в этом заключалась иезуитская изощренность плана!

Главное же было то, что их законспирированный резидент должен был в результате гибели Ондрия неимоверно укрепиться в доверии козаков. И теперь-то нам ясно, кто был этот человек, выигравший в глазах товарищей и заслуживший безграничное доверие!

Гоголь, этот гениальный писатель земли Русской, описывал всё, как ему казалось. То есть, он тоже считал, святая простота, что Тарас мстил за измену и т.п. Но, в силу громадности своего таланта, он вскрыл подлый замысел униатов и их пособника Бульбы-старшего.

А самое главное - что он, Гоголь, и сам впоследствии, перечитывая свои труды, понял правду. Гоголь начал писать второй том "Тараса Бульбы", а для конспирации в избранных местах из переписки с друзьями говорил, что это второй том "Мертвых душ". Кстати, он так и планировал: начать как бы про Чичикова, а потом плавно вернуться в век Запорожской Сечи. Даже остался отрывок: Чичиков едет в коляске, смотрит на желтеющие поля, и думает: а когда-то здесь была буйная степь. Вот с этого-то места и должен был совершиться переход к "Тарасу Бульбе".

Осталось досказать совсем немного.

Итак, Гоголю открылась страшная правда. Он начал осторожно, тайнописью, излагать ее на бумаге. Одного он не додумал: жил-то он в это время в Риме, а там папские шпионы неотрывно следили за каждым шагом опасного врага католической церкви и доносили польским кардиналам. План Гоголя был разгадан. И всё бы обошлось, но тут мне приходится сказать о самом неприятном.

Дело в том, что вся операция, описанная в первом томе "Тараса Бульбы", проводилась совместно спецслужбами ляхов и москалей. Хоть и считались они на бумаге врагами, но был у них общий интерес. Задача была двоякая: заслать побольше евреев в Палестину, чтобы досадить туркам, а заодно уже прибрать к рукам вильну незалежну Украйну. Козаки должны были, по плану, позвать на помощь меньших русских братьев, а те, воспользовавшись истощением козацких сил, присоединить Украину, а кое-что отдать и полякам.

Отсюда нам ясно, кто был самым главным, даже и не названным, агентом: Богдан Хмельницкий! Это его зловещая тень, словно арктическим холодом, накрывает иногда страницы веселого искрометного романа Гоголя.

Понятно, что такие разоблачения никому не были нужны – ни царскому правительству, ни полякам. И тогда, обманом выманив Гоголя из Рима, его одурманивают полонием, подсыпанным в горилку, а потом заставляют сжечь в печке второй том "Тараса Бульбы", причем публично об этом сообщить.

Всё. Драма окончена. Осталось избавиться от главного участника - и вот Гоголя, в простом гробу, везут два осетина, а повстречавшемуся Пушкину на вопрос "Кого везете?" отвечают: "Грибоеда".